Глава 5 Евроцентризм и новое представление о собственности для России

Сегодня режим Ельцина торопится «продавить» новую консти­туцию. И обращает внимание одно вроде бы безобидное положение, которое гласит: «Частная собственность является естественным правом человека». Это — сугубо идеологическое положение, лежа­щее в обосновании экономического и социального порядка совре­мен­ного индустриального общества. По отношению к иным обществам этот элемент идеологии евроцентризма может служить той информа­ци­онной мат рицей, ко торую вирус внедряется в клетку, чтобы за­ ставить ее работать на себя (ценой смерти клетки).

Скажут: какая разница, как называть, важно, что разрешена частная собственность [5] . А на деле речь идет о придании силы ес­те­ст­венного закона ключевому положению мировоззрения. Эрих Фромм в своем обзоре примитивных обществ подчерки вает:

«Особо важной, как в экономическом, так и психологическом плане, является вопрос о собственности. Одним из наиболее рас­про­страненных сегодня штампов является утверждение, будто лю­бовь к собственности является врожденным свойством человека. Обычно при этом смешивается собственность на инструмен ты, нуж­ные человеку для работы, и некоторые лич ные вещи (например, ор­наменты) с собственностью в смысле обладания средствами произ­водства, то есть, вещами, исключительное обладание которыми за­ставляет других людей работать на вла дель ца. В индустриальном обществе такими средствами являются прежде всего машины или ка­ питал, инвестированный в их производство. В примитивном обще­ст­ве средствами производства является земля и охотничьи угодья» [19, с.149].

В европейской традиции, где и родилось понятие « естест­вен­ного права », наполненное религиозным смыслом, именно нарушение, входящее в сферу этого права, каралось совершенно беспо щадно — как преступление против мироздания, против естественного поряд­ка вещей, установленного не человеком, но Творцом. В Средние века петуха, обвиненного в том, что он несет яй ца (бывало же такое), судили и отправляли на костер — как преступившего естественный закон. А в Китае такую аномалию просто посчитали бы неприличием («нарушением гармонии») и не предавали огласке.

Наши творцы конституции почему-то хотят быть святее папы римского и вводят частную собственность в сферу естественного права, где она и не ночевала. Что за этим стоит? За этим стоит желание придать силу природного закона праву на эксплуатацию человека человеком, а вы­ступать против природных законов — безумие. Последователь Спен­сера, социолог из Йельского университета Уильям Самнер (Sumner, W.) писал в начале нашего века: «Верно, что социальный порядок вытекает из законов природы, аналогичных законам физи­че­ского порядка». На этот счет Э.Фромм замечает:

«Социальные отношения в примитивных обществах показывают, что человек не является генетически подготовленным к этой пси­хо­логии доминирования и подчинения. Анализ исторического обще­ст­ва, с его пятью-шестью тысячами лет эксплуатации большинства господствующим меньшинством демонстрирует с полной очевид­но­стью, что психология доминирования и подчинения является след­ствием адаптации к социальному порядку, а вовсе не его при­чи­ной. Для апологетов социального порядка, основанного на власти элиты, разумеется, очень удобно верить, будто социальная струк­тура есть результат врожденной необходимости человека, а потому является естественной и неизбежной. Уравнительное общество при­митивных групп показывает, что это не так» [19, с.151].

Понятие естественного права разрабатывали уже Пифагор, Платон и Аристотель — как часть философской картины мироздания (естественного порядка вещей). Платон был особенно большим энтузиастом прямого выведения законов общества из представления об устройстве Космоса. Став политическим советником царя, он выхлопотал своим ученикам пра­во экспери мен тировать над целыми народами — и на предос тав­ленных этим философам островах установилась самая мерзкая и кро­вавая «научная» диктатура. Ее звали теорократией — властью теоретиков. Представляете, если бы у нас диктатором стал тео­ре­тик вроде Гайдара.

Христианство включило в понятие естественного права равенство людей (перед Богом!) и свободу воли человека. А замысел Творца, то есть законы Природы пред­стали как познаваемые с помощью разума — но вовсе не записанные в конституциях. О выведении имущественных отношений из Еванге­лия и речи не было — речь шла о коллективном спасении души (хо­тя кое-что и признавалось неугодным богу, например, ростовщи­че­ство). Реформация совершила духовную революцию, возведя на пье­дестал индивидуума и дав ему право самому трактовать Священное пи сание, причем делая акцент не на Евангелии, а на некоторых кни­­гах Ветхого Завета. Нажива (включая ростовщичество) стала бо­­гоугодным делом. Идея религиозного братства была отвергнута. Возникла этическая основа современного капитализма.

Если же мы возьмем доктрину католической церкви за послед­нее столетие, то увидим, что отношение к частной собственности оказалось одной из наиболее «неудобных» проблем и вызывает са­мые противоречивые толкования. В конце прошлого века, озабо­чен­ный ростом классовой борьбы, Ватикан стал активно выступать в области социальной политики, и папа Лев XIII выступил с энци­кли­кой Rerum novarum . К ее столетию Иоанн Павел II, еще более активный политик и идеолог, издал энциклику Centesimus Annus. В ней он, в частности, говорит:

«В Rerum novarum Лев XIII энергично и аргументированно за­я­вил, вопреки социализму своего времени, естественный характер права частной собственности... В то же время Церковь учит, что собственность не является абсолютным правом, поскольку в ее при­роде как человеческого права содержится ее собственное огра­ничение... Частная собственность, по самой своей природе, об­ла­дает и социальным характером, основу которого составляет общее предназначение вещей» [23].

Как видим, очень уклончиво — частная собственность по при­роде своей носит социальный характер. Ничего себе естественное право. Осо бенно это касается собственности на землю: «Бог дал зе­млю всему человеческому роду, чтобы она кормила всех своих оби­тателей, не исключая никого из них и не давая никому из них при­вилегий. Здесь первый корень всеобщего предназначения земных вещей». Совершенно очевидно, что частная собственность на землю дает привилегии собственникам и исключает из числа питающихся очень многих — это всем прекрасно известно. И далее в своей эн­циклике папа римский практически отвергает тезис о естествен­но­сти права частной собственности, налагая на это права сугубо социальные ограничения:

«Собственность на средства производства, как в области про­мышленности, так и в сельском хозяйстве, является справед­ли­вой и законной, когда используется для полезной работы; но яв­ляется незаконной, когда не ценится или используется для того, чтобы не дать доступа к работе другим или для получения прибы­ли, которая не является плодом глобального распространения тру­да и общественного богатства, а скорее для своего накопления, для незаконной эксплуатации, для спекуляции и подрыва солидар­ности в трудовой среде» [23].

Тут вообще не только ни о каком естественном праве и речи нет — сама частная собственность ставится под вопрос. Ибо соб­ст­венность на средства производства только для накопления, по­лучения прибыли и эксплуатации и служит — в этом суть всей по­лит­экономии капитализма, начиная с Рикардо и Адама Смита. Сей­час, пытаясь собрать под свое крыло ту паству, которая раз бре­дается после ликвидации коммунизма, Ватикан осваивает совсем уж со­циалистический язык. В энциклике 1987 г. Sollicitudo Rei Socialis папа просто камня на камне не оставляет от естест­вен­но­сти частной собственности:

«Необходимо еще раз напомнить этот необычный принцип хри­сти­анской доктрины: вещи этого мира изначально предназначены для всех. Право на частную собственность имеет силу и необхо­ ди­мо, но оно не аннулирует значения этого принципа. Действи­те­ль­но, над частной собственностью довлеет социальный долг, то есть, она несет в себе, как свое внутреннее свойство, социаль­ную функцию, основанную как раз на принципе всеобщего пред­наз­начения имеющегося добра» [24].

Так обстоит дело с христианской религией (не будем уж за­т­рагивать другие, еще более уравнительные, мировые религии или общинные верования малых народов).

Научная революция дала новый способ (и даже новый язык) для обоснования социального порядка. Механистическая картина ми­роздания была перенесена в представление об экономике. Г. Мар­кузе пишет: «В то время как наука освободила природу от скрытых целей и лишила материю всяких качеств за исключением количественно выражаемых, общество освободило людей от «естест­вен­ной» иерархии личной зависимости и соединило их друг с дру­гом в соответствии с количественно выражаемыми величинами, то есть, как единицы абстрактной рабочей силы, измеримой в еди­ни­цах времени» [31, с. 333].

Но ни­какого «естественного» характера собственности из всего этого еще не вытекало. Пона добилось возродить учение об атомизме («ма­терия построена из атомов») и представить человека как атом че­ловечества — свободный, в непре рыв ном движении и столкновении с другими атома ми. Само слово « а-том » есть греческий эквивалент латинского « ин-дивид » (т.е. « неделимый »).

Несмотря на все многообразие развивающихся частных научных концепций, механистическая картина глубоко и надолго уко­ре­ни­лась в общественном сознании. В начале ХХ в. английский философ Э. Карпентер пишет: «Примечательно, что в течение этой механи­с­ти­ческой эры последнего столетия мы не только стали рассма­три­вать общество через призму механистического мышления, как мно­жество индивидуумов, изолированных и соединенных простым полит­экономическим отношением, но и распространили эту идею на всю Вселенную в целом, видя в ней множество изолированных атомов, соединенных гравитацией или, может быть, взаимными столкно­ве­ния­ми» (см. [25, с. 808]).

И хотя наука конца ХХ века преодолела редукционизм и де­терминизм и созрела для того, чтобы охватывать аналитическим взглядом сложные и самоорганизующиеся системы (а общество и эко­номика принадлежат именно к этому классу систем), инди­ви­ду­а­лизм остается философской основой либеральной экономики и обо­снованием «естественного» характера частной собственности. От­казаться от индивидуализма западное мышление не может (и в этом смысле оно становится все более и более антинаучным). В недав­нем обзоре современных теорий социальной философии читаем:

«Под огромным влиянием «отцов-основателей» методологиче­ского индивидуализма, Хайека и Поп­пера, современные экономиче­ские и социальные теории исходят из квазиестественной природы действующих индивидуумов. Эти теории предписывают редукцию лю­бо­го коллективного феноме на к целенаправленным действиям инди­ви­дуальных личностей. Аналогичным образом, редукция социальных макроявлений к характеристикам индивидуумов является квазиаксиоматичной для социологии поведения. И для теорий права в тра­дициях веберовской объяснительной социологии фундаментальным предположением является деятельность индивидуумов («в конце кон­цов, действия индивидуумов создают общество»). Даже те со­циальные теоретики, которые развивают структуралистский и сис­темный подходы, чувствуют себя обязанными скорректировать их до­бавлением порции индивидуализма» [39, с. 90].

Это исходное ощущение неделимости индивида, его превра­ще­ния в особый, автономный мир породило новое и глубинное чувство собственности, приложенное прежде всего к собственному телу. Можно сказать, что произошло отчуждение тела от личности и его превращение в собственность. В мироощущении русских, которые не пережили такого переворота, этой проблемы как будто и не стояло — а на Западе это один из постоянно обсуждаемых вопросов. При­чем, будучи вопросом фундаментальным, он встает во всех плоско­стях общественной жизни, вплоть до политики. Если мое тело — это моя священная частная собственность, то никого не касается, как я им распоряжаюсь. И никто не может в зависимости от того, как я распоряжаюсь этой моей собственностью, ущемлять меня в граж­данских правах — вот, например, логика политических требо­ва­ний гомосексуалистов.

Как и всякая частная собственность, в современном обществе тело становится своеобразным «средством производства». Э. Фромм, рассматривая рационального человека Запада как новый тип («че­ловек кибернетический», или «меркантильный характер»), пишет:

«Кибернетический человек достигает такой степени отчуж­де­ния, что ощущает свое тело только как инструмент успеха. Его те­ло должно казаться молодым и здоровым, и он относится к нему с глубоким нарциссизмом, как ценнейшей собственности на рынке личностей» [19, c. 347].

Конечно, нарциссизм западного человека поражает — ведь бег трусцой стал массовым явлением, а престарелый президент считает своим долгом взбегать по трапу самолета, перепрыгивая через три ступеньки. И когда ученые убедительно заявили, что «курить — здо­ровью вредить», половина американцев бросила курить как по волшебству, так что, как говорят, в некоторых городах даже на ули­це курить запрещено.

Даже грустно бывает читать, в какие нелепые ситуации по­па­дают люди из-за этого отношения к своему телу как инструменту успеха. Летом этого года в страшном горе пребывают молодые люди Швеции. В их размеренной жизни была одна большая проблема: рас­пространилось убеждение, будто они совсем разонравились швед­ским девушкам. И началось повальное увлечение анаболическими препаратами — гормонами, которые позволяют быстро наращивать мускулы и в короткие период белых ночей принимать на пляже позу Геркулеса. Но дела шли все хуже, что лишь увеличивало спрос на анаболики. А недавно от биохимиков пришла печальная весть: при­ем этих препаратов на 70% подавляет секрецию мужских половых гор­монов и делает мальчика еще менее интересным для требо­ва­тельных блондинок. Совсем испортили инструмент!

Хотя, повторяю, эта проблема в России была на периферии философских интересов, на основании личного опыта можно хотя бы предположить, что отношение к телу было иным. Оно никак не рассматривалось как частная собственность ин­дивидуума («Земля — божья, а люди — царевы»). Об этом говорит и вся концепция здравоохранения при уравнительном социальном порядке в СССР. Помню, в студенческие годы, после ХХ съезда партии, уже проникнувшись правовым сознанием, я потребовал у стоматолога вырвать мне зуб — хотел избежать долгого и болезненного лечения. Врач отказывался: полечим да полечим. Я возмутился — зуб мой, и мне решать. Но врачиха, дай бог ей сегодня здоровья, поставила меня на место: «Ишь, какой собственник выискался. Твой зуб — народное достояние!». Как ни гротескно это звучит, этим была вы­ражена суть целой эпохи. И когда сегодня я прихожу в тот же кабинет, и мне совершенно равнодушно вырывают пять зубов за раз — надо только заплатить за анестезию, я чувствую, что в нашей жи­зни что-то действительно сломано (а при новом строе мое тело без зубов никаким инструментом успеха уж не будет).


[««]   С. Г. Кара-Мурза "Евроцентризм: эдипов комплекс интеллигенции"   [»»]

Главная страница | Сайт автора | Информация

Hosted by uCoz